Forum GenderQueer    | 18+

ресурс для гендерквиров - андрогинов, агендеров, бигендеров

Сообщения без ответов | Активные темы Текущее время: 24 ноя 2017, 06:53



Начать новую тему Ответить на тему  [ 1 сообщение ] 
 Дэвид Эберсхоф, роман "Девушка-датчанка" 
Автор Сообщение
Аватара пользователя

Зарегистрирован: 05 июн 2013, 15:45
Сообщения: 648
Спасибо сказано: 394 раз
Спасибо получено: 302 раз
Ответить с цитатой
Сообщение Дэвид Эберсхоф, роман "Девушка-датчанка"
На форуме уже была тема о Лили Эльбе. Необычная судьба этой первой в мире транссексуалки post-op вдохновила американского писателя Дэвида Эберсхофа на роман "Девушка-датчанка" (The Danish Girl).

Впрочем, сам Эберсхоф в своих интервью литературно-критическим журналам поясняет: "На самом деле это книга не о трансгендерности, а о любви". Писатель признаётся: главной героиней романа он считает Грету - жену художника Эйнара, чувствовавшего себя девушкой по имени Лили. Прототипом Греты послужила Герда Вегенер - супруга Эйнара Вегенера и верная подруга Лили Эльбе. Эберсхоф не захотел приписывать реальной Герде Вегенер чувства, которые, как предполагал он, она могла переживать. Романист создал свой персонаж - Грету. Часть биографии она разделяет со своим прообразом, а часть - с самим Дэвидом Эберсхофом (автор сделал её своей землячкой - уроженкой калифорнийского города Пасадены). В книге Эберсхоф попытался проанализировать, какие чувства двигали Гретой, не отказавшейся от своего "ненормального" мужа. "Это истинная любовь, - говорит писатель. - Она любит человека каким угодно, несмотря ни на что, пусть даже он превратился из мужчины в женщину".

Другая проблема, стоящая в центре романа, - тема личности. Лили Эльбе, в отличие от современных транссексуалов, воспринимала своё преображение не как переход, а как смерть и рождение в новом качестве. Она была убеждена, что Эйнар умер на операционном столе, и в тот момент на свет появилась она. Но как в таком случае она объясняла себе общее с Эйнаром прошлое, общие воспоминания и впечатления? Каково ей было чувствовать, что у неё не имелось детства? В этих вопросах тоже пытается разобраться в своей книге Дэвид Эберсхоф.

Между прочим, у Эберсхофа Лили в конце не умрёт :)

Прочитать онлайн роман Эберсхофа можно тут. А вот сайты, где можно было нормально скачать текст, уже закрылись. Остались только этот и этот. Если они тоже закроются, пишите мне в личку, и я пришлю вам текст. Естественно, на английском. На русский эта книга не переводилась. И по понятным причинам вряд ли в ближайшее время будет переведена.

Чтобы дать вам представление о романе, выкладываю отрывки из него в собственном переводе. Если честно, из художественной литературы я до этого практически ничего не переводила, если не считать студенческих конкурсов, американских анекдотов для развлекательных журналов да небольшого отрывка из рассказа. Было иногда довольно сложно передавать причудливые сравнения и образы Эберсхофа, и результат явно не дотягивает до совершенства. Но я очень старалась, чтобы в итоге вы могли прочитать не мой текст, а именно произведение самого Дэвида Эберсхофа в его собственном стиле и на хорошем русском языке. До этого перевод уже выкладывался вот здесь.

Немного о принципах перевода. В тексте было очень много датских слов и реалий. Датские слова я по возможности переводила на русский по датско-русским словарям. Имена транслитерировала в соответствии с датской фонетикой. Различные названия транслитерированы или переведены в соответствии с русской переводческой традицией. Реалии частично комментировала, частично давала описательный перевод.
Так что теперь я знаю основы датской фонетики, несколько датских слов и названия очень многих достопримечательностей Копенгагена. А Лили Эльбе, если кто не заметил, мне уже как родная. Даже во сне один раз снилась. Почему-то батарейку-"таблетку" в системнике меняла.


Изображение


Дэвид Эберсхоф

ДЕВУШКА-ДАТЧАНКА

(Отрывки из романа)

Раскрыть [+] От автора
ОТ АВТОРА

На эту книгу меня вдохновил случай Эйнара Вегенера и его жены. Я написал роман с намерением исследовать интимную атмосферу, которая отличала их необычный брачный союз, а воплотить эту атмосферу в жизнь можно было только путём догадок, домыслов и полёта воображения. В основу этих страниц легли некоторые факты действительного перевоплощения Эйнара, но сама история, как она здесь изложена, – со всеми подробностями о месте действия, времени, языке и личной жизни – продукт моего воображения.

В начале 1931 года, когда появилась информация о том, что некий мужчина изменил пол, газеты всего мира опубликовали сообщения о поразительной жизни Эйнара Вегенера. (Интересно отметить, что сама Лили Эльбе неофициально посодействовала тому, чтобы эта история просочилась в прессу, и написала о себе под псевдонимом несколько историй, включая собственный некролог.) В работе над книгой оказались полезными многие из данных статей, особенно напечатанные в «Politiken»
[1] и других датских газетах. Другим незаменимым источником стали дневники и переписка Лили Эльбе, которые отредактировал и опубликовал под заглавием «От мужчины к женщине» Нильс Хойер. Эти дневниковые записи и письма предоставили ценные подробности перерождения Эйнара, особенно касательно первого визита Лили в мастерскую Вегенеров, проблем Эйнара со здоровьем, включая таинственное кровотечение, и его пребывания в Дрезденской муниципальной женской клинике. Соответствующим отрывкам в моей книге, описывающим эти случаи, я обязан собранным Хойером подлинным словам Лили Эльбе.

Тем не менее, я изменил так много деталей в истории Эйнара Вегенера, что персонажи на этих страницах – всецело художественные. Читатель не должен искать в романе подробностей из биографии Эйнара Вегенера, и ни один персонаж книги не имеет никакого отношения к какому-либо реальному лицу, живущему или умершему.


Раскрыть [+] Глава 1
КОПЕНГАГЕН, 1925 ГОД

1.

Его жена осознала это первой.

– Окажешь мне маленькую любезность? – окликнула она его из спальни в тот, первый, день. – Поможешь мне чуть-чуть кое в чём?

– Конечно, – уставившись в холст, ответил Эйнар. – Всё что угодно!

День был холодным, с Балтики дул ветер. Они находились у себя в квартире во Вдовьем доме. Эйнар, невысокий, в возрасте слегка за тридцать, писал по памяти зимний вид пролива Каттегат. Чёрная вода с белыми барашками была безжалостна – она превратилась в могилу для сотен рыбаков, возвращавшихся в Копенгаген со своей солёной добычей. Этажом ниже жил моряк – мужчина с пулеобразной головой, который постоянно проклинал свою жену. Когда Эйнар прописывал серый изгиб каждой из волн, он представлял, как этот моряк тонет, его рука безнадёжно возвышается над водой, а посаженный картофельной водкой голос всё ещё обзывает жену портовой шлюхой. И Эйнар знал, насколько тёмного цвета он должен был добиться, смешивая краски, – настолько серого, чтобы поглотить подобного человека, чтобы закутать, словно грязью, его угасающее рычание.

– Я отлучусь на минуту, – сказала Грета, женщина с красивым широковатым лицом. Она была моложе мужа. – А потом приступим.

Как художник Эйнар отличался от жены. Он рисовал земли и моря – маленькие прямоугольнички, залитые лучами июньского света или тускло освещённые январским солнцем. Грета писала портреты, часто в натуральную величину, на которых известные в узких кругах люди были изображены с розовыми губами и сияющими прядями волос. Герр И. Глюкштадт, финансист, следящий за доставкой грузов в Копенгагенский порт. Кристиан Дальгор, королевский меховщик. Ивар Кнудсен, пайщик кораблестроительной фирмы «Бурмастер и Вайн». Сегодня должна была позировать Анна Фонсмарк, меццо-сопрано из Королевского театра Дании. Директора-распорядители и промышленные титаны заказывали Грете портреты, чтобы повесить их в кабинете над картотекой или в коридоре, по которому курьеры катали тележки.

Грета появилась в дверном проёме.

– Найдёшь время чуть-чуть прерваться, чтобы меня выручить? – спросила она, отбросив волосы назад. – Я не просила бы, если бы это не было так важно. Просто Анна опять не смогла прийти. Значит, ты не против примерить её чулки? И её туфли.

За спиной Греты сияло апрельское солнце, просвечивая сквозь шёлк, безвольно висящий на её руке. В окне Эйнар видел Круглую башню [2], похожую на огромный кирпичный дымоход, а над ней – немецкий самолёт, медленно совершавший своё ежедневное возвращение в Берлин.

– Грета, что это значит? – удивился Эйнар. Масляная капля краски упала с его кисти на ботинок. Эдвард Четвёртый залаял, его белая голова завертелась от Эйнара к Грете и обратно.

– Анна опять не смогла прийти, – произнесла Грета. – У неё внеочередная репетиция «Кармен». А мне нужны ноги, чтобы закончить её портрет, иначе я так никогда его и не напишу. И тогда я подумала, что подойдут твои.

Грета двинулась к нему, держа в другой руке туфли горчичного цвета с оловянными пряжками. На ней был рабочий халат на пуговицах, с накладными карманами, где Грета прятала вещи, которые не хотела показывать Эйнару.

– Но я не могу обуть Аннины туфли, – возразил Эйнар. Глядя на них, Эйнар представил, что эти туфли вполне могли бы прийтись по размеру его ногам – маленьким, с высоким подъёмом и пухловатыми пятками. На его изящных пальцах кое-где пробивались единичные тонкие чёрные волоски. Он представил, как сморщенный комочек чулка гладко расправляется на его белой лодыжке... На полноватой икре... Щелчок крючка на подвязке... Эйнару пришлось закрыть глаза.

Туфли были похожи на те, что они видели на прошлой неделе в витрине универмага Фоннесбека [3] на манекене в тёмно-синем платье. Супруги любовались витриной, украшенной гирляндой жонкилий, и тут Грета сказала: «Правда, миленькие?» Эйнар не отреагировал. Его широко распахнутые глаза отражались в толстом стекле. Тогда Грета утянула его от Фоннесбековской витрины. Она тащила его вдоль улицы, мимо лавки с курительными трубками, и спрашивала: «Эйнар, с тобой всё в порядке?»

Передняя комната квартиры служила супругам мастерской. Её потолок был полосатым от тонких балок и сводчатым, как перевёрнутая лодка. Слуховое окно повело от морского тумана, а пол незаметно наклонился к западу. После полудня, когда лучи солнца били прямо по Вдовьему дому, из его стен просачивался слабый запах селёдки. Зимой световые люки протекали, и на стене пузырилась холодная изморось. Эйнар и Грета ставили свои мольберты под парными световыми люками, возле коробок с масляными красками, заказанными у герра Салатова из Мюнхена, и подставками для пустых холстов. Когда Эйнар и Грета не работали, они укрывали всё это зелёным брезентом, который моряк снизу бросил на лестничной площадке.

– Почему ты хочешь, чтобы я надел её туфли? – спросил Эйнар. Он сидел в плетёном кресле, которое раньше стояло в сарае на ферме бабушки Эйнара. Эдвард Четвёртый запрыгнул к хозяину на колени – пёсик дрожал от воплей моряка снизу.

– Для моего портрета Анны, – ответила Грета.

И добавила:

– Я бы ради тебя это сделала.

На щеке у неё был неглубокий шрам от ветрянки. Грета легко провела по нему пальцем. Эйнар знал, что она так делает, когда встревожена.

Грета опустилась на колени, чтобы расшнуровать Эйнару ботинки. Её волосы были длинными и жёлтыми, по цвету более типичными для датчан, чем волосы её мужа. Она заталкивала их за уши всякий раз, когда хотела приступить к какому-то делу. Пока она развязывала узлы на шнурках Эйнара, волосы скользили ей по лицу. От неё пахло апельсиновым маслом, которое её мать раз в год высылала морем в коричневых бутылках с ярлыком «Чистый пасаденский экстракт» [4]. Мать думала, что Грета стряпает на этом масле сдобу, но вместо этого Грета мазала им за ушами.

Грета начала мыть ступни Эйнара в тазу. Она делала это нежно, но энергично, быстро протягивая губку между его пальцами. Эйнар повыше закатал брюки. Ему вдруг подумалось, что его икры хорошей формы. Он мягко поставил ногу на носок, и Эдвард Четвёртый кинулся слизывать воду с мизинца, на котором от рождения не было ногтя.

– Мы ведь сохраним это в секрете, Грета? – прошептал Эйнар. – Ты ведь никому не скажешь, да?

Он был одновременно напуган и взволнован, и сердце заколотилось у него где-то в горле.

– Кому бы я сказала?

– Анне.

– Анне об этом знать необязательно, – ответила Грета.

Всё-таки Анна – оперная певица, подумал Эйнар. Она привыкла к мужчинам, переодетым в женскую одежду. И к женщинам в мужскую – актрисам-травести. Это старейший в мире трюк. На оперной сцене это не значит совсем ничего – ничего кроме путаницы. Путаницы, которая всегда устраняется в заключительном акте.

– Никому ни о чём не нужно знать, – сказала Грета, и Эйнар, который ощущал себя словно в белом свете огней рампы, стал успокаиваться и натягивать чулок на икру.

– Ты надел его задом наперёд, – сказал Грета, поправляя шов. – Натягивай осторожнее.

Второй чулок порвался.

– У тебя есть ещё? – спросил Эйнар.

Лицо Греты застыло, как будто она вот-вот что-то осознала. Потом она шагнула к выдвижному ящику гардероба из морёного ясеня. Верхнее отделение гардероба выглядело как шкафчик с овальным зеркалом на дверце. Внизу располагались три выдвижных ящика с латунными ручками-кольцами. Верхний Грета запирала маленьким ключиком.

– Эти прочнее, – сказала Грета, протягивая Эйнару вторую пару.

Аккуратно сложенные квадратом, чулки казались Эйнару кусочком плоти – кусочком Гретиной кожи, загоревшей во время летнего отдыха в Ментоне [5].

– Пожалуйста, будь бережнее, – сказала она. – Завтра я собираюсь их надеть.

Просвет между Гретиными волосами открывал полоску серебристо-белой ткани, и Эйнар начал размышлять, о чём думает Грета, когда облачена в эту ткань. Судя по скошенному взгляду и поджатым губам, она на чём-то сосредоточилась. Эйнар чувствовал себя не в праве задавать вопросы. Ему казалось, будто он связан, а вокруг рта обмотана старая тряпка, испачканная краской. И ему оставалось лишь с тенью негодования на лице безмолвно размышлять о жене. Его лицо было бледным и гладким, словно шкурка белого персика. «Ну разве ты не хорошенький?» – сказала ему Грета несколько лет назад, когда они впервые остались наедине.

Грета, должно быть, заметила его неловкость, потому что протянула руки, ухватила Эйнара за щёки и сказала:

– Это ничего не значит!

А затем:

– Когда ты прекратишь переживать о том, что подумают другие?

Эйнар любил, когда Грета делала подобные заявления – как она при этом хлопала в ладоши и провозглашала своё мнение, словно проповедуя перед всем остальным миром. Он думал, что это самая американская из её привычек – эта и ещё её пристрастие к серебряным украшениям.

– Хорошо, что у тебя на ногах мало волос, – сказал Грета, как будто заметила это впервые. Она смешивала масляные краски в маленьких чашках из кнабструпской керамики [6]. Грета уже закончила верхнюю половину Анниного тела, которое годы употребления маслянистой лососины погребли под замечательным слоем жира. Эйнара поразило, как Грета изобразила руки Анны, державшие букет из цветов лилейника. Она заботливо выписала пальцы, морщинки на костяшках, чистые матовые ногти. Лилии прелестного лунно-белого цвета были покрыты крапинками ржавой пыльцы. Талант Греты проявлялся неровно, но Эйнар никогда ей этого не говорил. Наоборот, он хвалил её как только мог, быть может, даже чересчур. Однако он помогал ей, где это только было возможно, и, бывало, пытался учить её техническим приёмам, которые, по его мнению, она не знала – в особенности как передавать освещение и расстояние. Как только Грете удавалось сделать всё правильно, Эйнар не сомневался, что она станет хорошим художником. Облако на улице отодвинулось в сторону, и на полупортрет Анны упал солнечный свет.

В качестве помоста для натурщика Грете служил лакированный сундук, купленный у кантонской [7] прачки, которая, бывало, через день собирала бельё, оповещая о своём приходе не кличем на улице, а звуком золотых тарелок, прикреплённых к пальцам.

Стоя на сундуке, Эйнар ощутил головокружение и жар. Он опустил взгляд на свои голени, шёлково-гладкие, за исключением единичных волосков, проклюнувшихся сквозь ткань, как твёрдые ворсинки бобов. Жёлтые туфли выглядели слишком изысканной опорой. Его стопы действительно заболели, как если бы он растянул долго не использовавшуюся мышцу. Что-то пронеслось у Эйнара в голове и заставило его подумать о лисе, преследующей полевую мышь: острый рыжий нос лисы рыл в поисках мыши кочки на бобовом поле.

– Стой спокойно, – сказала Грета.

Эйнар смотрел в окно и видел желобки на куполе Королевского театра, для оперной труппы которого он иногда рисовал декорации. В это время внутри Анна репетировала «Кармен». Её мягкие руки демонстративно вздымались перед холстом, на котором он изобразил севильскую арену для боя быков. Иногда, когда Эйнар работал в театре, голос Анны разносился по залу, как по медному жёлобу. Звук бросал Эйнара в дрожь, его кисть капала на декорации, и он тёр кулаками глаза. Голос Анны был некрасивым – неотёсанным и заунывным, немного изношенным, почему-то напоминвшим одновременно и мужской, и женский. Ещё он резонировал больше, чем голоса обычных датчан, которые часто бывают высокие, чистые и слишком приятные, чтобы вызывать дрожь. В Аннином голосе звучал южный зной, кидавший Эйнара в жар – как если бы её горло было красным от углей. Когда он смотрел, как Анна в тунике из белой овечьей шерсти, открывая квадратом рот, репетирует с дирижёром Дювиком, Эйнару хотелось слезть с лестницы за кулисами и убежать в крыло театра. Во время пения Анна наклонялась вперёд. Она всегда говорила, что тяжесть музыки тянет её подбородок к оркестровой яме. «Я думаю о тонкой серебряной цепочке, соединённой с концом дирижёрской палочки и прикреплённой вот здесь, – рассуждала она, указывая на родинку, которая комочком сидела на её подбородке. – Без этой цепочки я практически не знала бы, что делать. Без неё я бы не была собой».

Когда Грета рисовала, она убирала волосы назад с помощью черепахового гребня. Из-за него её лицо казалось крупнее, словно бы Эйнар смотрел на неё сквозь сосуд с водой. Грета была, возможно, самой высокой женщиной из тех, кого он когда-либо знал. Благодаря своему росту она могла, идя по улице, смотреть поверх половинчатых занавесок на жителей первых этажей. Рядом с Гретой Эйнар чувствовал себя чуть ли не её сынишкой, глядя на неё снизу вверх и дотягиваясь до её свешивающейся руки. Халат с накладными карманами был сшит по индивидуальному заказу. Белошвейка, измеряя Грете грудную клетку и руки жёлтой лентой, изумлялась, что такая крупная здоровая женщина – не датчанка.

Грета работала с обожаемой Эйнаром чуткой сосредоточенностью. Она была способна лёгкими мазками изображать блеск в левом глазу и, услышав звонок в дверь, тут же принять посылку с молоком, а затем без труда вернуться к слегка матовому блику в правом. Рисуя, она напевала, как она их называла, костровые песни. Она повествовала человеку, портрет которого писала, о своём детстве в Калифорнии, где в апельсиновых рощах её отца гнездились павлины. Она рассказывала своим натурщикам (Эйнар нечаянно услышал это, стоя наверху тёмной лестницы у дверей квартиры, когда однажды вернулся домой) о всё более долгих промежутках между моментами интимной близости. «Он принимает это слишком близко к сердцу. Но я не виню его», – говорила она, и Эйнар представлял, как она заталкивает волосы за уши.

– Они сползают, – сказала Грета, указывая кистью на его чулки. – Подтяни!

– Без этого никак?

Моряк снизу захлопнул дверь, и стало тихо, если не считать хихиканья его жены.

– Ах, Эйнар! – воскликнула Грета. – Ты можешь наконец расслабиться?

Улыбка постепенно исчезла с её лица. Эдвард Четвёртый просеменил в комнату и начал подкапывать стопку постельного белья. Затем раздался звук, похожий на вздох младенца. Эдвард Четвёртый был старым псом с ютландской фермы. Он родился на торфяном болоте. Его мать и остальной выводок утонули в сырой трясине.

Квартира находилась в мансарде здания, которое в прошлом веке правительство построило для вдов рыбаков. Окна смотрели на север, юг и запад и, в отличие от многих других домов в Копенгагене, могли предоставить Эйнару и Грете достаточно места и света для занятий живописью. Супруги едва было не переехали в Кристианову гавань [8], на другую сторону Внутренней гавани [9], где неподалёку от производителей и импортёров цементных смесей селились художники с проститутками и пьяницы-игроки. Грета сказала, что она может жить где угодно и не находит эту обстановку слишком жалкой, но Эйнар, который первые пятнадцать лет своей жизни спал под тростниковой крышей, воспрепятствовал этому решению и нашёл жильё во Вдовьем доме.

Дом с фасадом, выкрашенным в красный цвет, отстоял на один квартал от Новой гавани [10]. Слуховые окна торчали из крутой черепичной крыши, чёрной ото мха, а световые люки были прорублены высоко на скате. Другие здания на улице были выбелены, а их восьмипанельные двери – выкрашены в буро-водорослевый цвет. Напротив жил доктор по фамилии Мёллер, принимавший срочные вызовы от женщин, у которых среди ночи начинались роды. На улице, что заканчивалась тупиком во Внутренней гавани, шуршали немногочисленные автомобили, и в тишине можно было услышать эхо от испуганного девичьего крика.

– Мне нужно вернуться к собственной работе, – наконец вымолвил Эйнар, устав стоять в туфлях, оловянные пряжки которых глубоко врезались в кожу.

– Это значит, что ты не хочешь примерить её платье?

Когда она произнесла слово «платье», в животе у Эйнара стало жарко, а следом в груди сгустком начал разрастаться стыд.

– Нет, я так не думаю, – ответил Эйнар.

– Даже на несколько минут? – спросила она. – Мне нужно нарисовать кайму у её колен.

Грета сидела рядом с ним в плетёном кресле, поглаживая Эйнара через шёлк. Её рука гипнотизировала, прикосновения приказывали ему закрыть глаза. Он был не в состоянии слышать что-либо, кроме грубого скрипа её ногтя по шёлку.

Грета остановилась.

– Прости, – сказала она. – Мне не следовало об этом просить.

Тут Эйнар увидел, что дверца гардероба из морёного ясеня открыта, а внутри висит платье Анны. Оно было белое, с бусинками вдоль каймы подола и манжетов. Из приоткрытого окна сквозило, и платье слегка колыхалось на вешалке. Что-то такое было в этом платье – в тусклом мерцании его шёлка, в кружевном нагруднике на лифе, в раскрытых, будто ротики, застёжках-крючках на манжетах, – что-то, из-за чего Эйнару захотелось дотронуться до него.

– Тебе нравится? – спросила Грета.

Он собирался сказать «нет», но это было бы ложью. Ему нравилось это платье, и казалось, он чувствует, как плоть под его кожей меняет форму…

– Тогда всего лишь натяни его на несколько минут, – Грета принесла платье и прижала его к груди Эйнара.

– Грета, что если я…

– Всего лишь сними рубашку.

И он послушался.

– Всего лишь закрой глаза.

И он послушался.

Даже с закрытыми глазами, стоя без рубашки напротив жены, он чувствовал себя неловко. Словно она поймала его за чем-то, что он обещал не делать, – не за супружеской изменой, а скорее, за вредной привычкой, от которой он дал слово избавиться. Вроде питья аквавита [11] в барах Кристиановой гавани, или поедания фрикаделек в постели, или перетасовки как-то купленной им колоды карт с девчатами.

– И брюки, – попросила Грета. Она протянула руку и учтиво наклонила голову. Окно спальни было открыто, и от свежего ветра с запахом рыбы его кожа покрылась мурашками.

Эйнар быстро натянул платье через голову, расправив подол. У него вспотели подмышки и поясница. Жара вызвала у него желание закрыть глаза и вернуться в те дни раннего детства, когда то, что находилось у него между ног, являлось маленьким и бесполезным, как белая редиска.

Грета вымолвила единственное слово: «Хорошо». Затем она занесла кисть над холстом. Её голубые глаза сузились, словно она разглядывала что-то на кончике носа.

Странное водянистое чувство наполнило Эйнара, когда он стоял на лакированном сундуке. На Эйнара падал солнечный свет. В воздухе пахло селёдкой. Платье сидело на Эйнаре свободно, если не считать рукавов. Эйнару было тепло, будто он окунулся в летнее море. Лиса преследовала мышь, и в голове звучал отдалённый голос – нежный вскрик напуганной маленькой девочки.

Эйнару стало трудно смотреть на Гретины быстрые, похожие на рыбьи, движения, когда её рука металась по холсту, а затем отрывалась от него. Её серебряные браслеты и кольца вертелись, как косяк голавлей [12]. Ему стало трудно думать об Анне, поющей в Королевском театре, о её подбородке, наклоняющемся к дирижёрской палочке. Эйнар сосредоточился только на шёлке, облекающем его кожу, словно бинт. Да, вот что он чувствовал в тот первый раз: шёлк был так прекрасен и воздушен, что воспринимался, как марля – пропитанная снадобьем марля, нежно врачующая кожу. Даже смущение из-за того, что он стоял в таком виде перед женой, утратило значение, ведь она, с незнакомой напряжённостью на лице, была поглощена рисованием. Эйнар начал погружаться в туманный мир грёз, где платье Анны могло принадлежать кому угодно, даже ему.

И как раз когда его веки стали наливаться тяжестью, а мастерская – погружаться в сумрак, когда он вздохнул и опустил плечи, а Эдвард Четвёртый начал похрапывать в спальне – как раз в этот миг медный голос Анны воскликнул:

– Поглядите-ка на Эйнара!

Он открыл глаза. Грета и Анна показывали на него пальцем, их лица были оживлены, губы приоткрылись. Напротив залаял Эдвард Четвёртый. И Эйнар Вегенер не мог пошевелиться.

Грета взяла у Анны букет лилейников, подарок от поклонника, и всучила его в руки Эйнару. Задрав голову, как маленький трубач, Эдвард Четвёртый забегал вокруг Эйнара кругами. Две женщины смеялись, а глаза Эйнара начали наполняться слезами. Ему было больно и от их хохота, и от запаха белых лилий, ржавые пестики которых пачкали пыльцой подол платья на блестящем выступе паха, чулки и его влажные ладони.

– Ты шлюха, – душевно произнёс моряк снизу. – Ты чертовски красивая шлюха.

Затишье этажом ниже повлекло за собой поцелуй – знак прощения. За этим последовал громкий хохот Греты и Анны, и только было Эйнар посмел взмолиться, чтобы они покинули мастерскую и дали ему спокойно переодеться, Грета сказала непривычным мягким и заботливым голосом:

– Почему бы нам не назвать тебя Лили?


Раскрыть [+] Глава 2 (отрывок)
2.

Теперь, более чем десять лет спустя [13], сырой весной 1925 года, Грете казалось, будто она хранит какую-то тайну о своём муже. Первые несколько недель после сеанса с платьем Анны Грета и Эйнар ничего не говорили об этом событии. Они сосредоточились над своими мольбертами, стараясь держать их подальше друг от друга. Портрет Анны был завершён, и Грета искала другой заказ. Пару раз за ужином или когда они оба читали перед сном, что-то заставляло Грету думать о том платье, и она чуть было не называла мужа Лили. Но ухитрялась себя остановить. Только однажды, ответив на его вопрос словами: «Что ты сказала, Лили?» – она немедленно извинилась. Оба засмеялись, и она поцеловала его в лоб. Больше она об этом не думала, как если бы Лили являлась не больше чем персонажем в пьесе, которую они смотрели в Народном театре.

Однажды вечером Грета читала в «Politiken» о социал-либералах. Свет лампы снопом падал на её кресло. Эйнар придвинулся к жене и уселся у её ног, пристроив голову к ней на колени. Так что, пока Грета читала газету, на её чулках покоилась тёплая тяжесть. Она погладила мужа по волосам. Её рука поднималась каждую минуту, отвлекаясь только на перелистывание страницы. Покончив со статьёй, Грета свернула газету, чтобы удобно было разгадывать кроссворд, и вытащила карандаш из накладного кармана халата.

– Я думал про неё, – сказал Эйнар.

– Про кого?

– Про крошку Лили.

– Тогда почему бы нам не увидеть её снова? – произнесла Грета, едва подняв лицо от кроссворда. Её палец, запачканный газетной бумагой, коснулся шрама от ветрянки.

Грета могла говорить о чём-то, не имея в виду ничего серьёзного – из духа противоречия, из бурлящего внутри стремления к крайностям. На протяжении их брака она высказывала столь же абсурдные предложения: «Почему бы нам не вернуться в Пасадену собирать апельсины?», «Почему бы нам не открыть в нашей квартире небольшую клинику для проституток с Истедгаде [14]?», «Почему бы нам не переехать в какое-нибудь местечко типа Невады, где никто нас не знает?» Если сравнивать их брак с огромной пещерой, то это заявление было столь же безопасно, как спящая летучая мышь. По крайней мере, так думала об этом Грета. Что думал Эйнар, она сказать не могла.

Однажды она пыталась изобразить спящую летучую мышь – чёрные кожистые перепонки, облекающие тело грызуна, – но не сумела. Её недоставало технических навыков, чтобы передать просвечивающие серые натянутые крылья и пальцы – четыре вытянутых и один маленький и когтистый. Она никогда не училась рисовать животных. В течение нескольких лет Эйнар, который иногда изображал какую-нибудь свинью, или воробья, или даже Эдварда Четвёртого на своих пейзажах, обещал научить её. Но когда бы они ни усаживались за урок, всё время что-нибудь случалось: прибывала по трансатлантическому кабелю телеграмма из Калифорнии, или на улице бренчала тарелками прачка, или звонил по телефону один из постоянных покупателей Эйнара (последние обычно были седовласы, титулованы и жили за узкими зелёными ставнями, постоянно запертыми на крючочек).

Спустя несколько дней Грета вернулась во Вдовий дом после встречи с владельцем картинной галереи, который в итоге отверг её работы. Делец, красивый мужчина с веснушками на горле, похожими на пятнышки шоколада, не прогнал Грету, но по тому, как он постукивал пальцами по подбородку, Грета поняла, что он не впечатлён.

– Одни портреты? – спросил он.

Этот человек, как и все в Копенгагене, знал, что она жена Эйнара Вегенера. Грета догадалась, что делец ожидал от неё изящных пейзажей.

– Не думаете ли вы, что ваши картины, возможно, слишком… – он напрягся, подбирая подходящее слово, – восторженные?

Грета едва не вскипела. Под платьем с лацканами, как у смокинга, она ощутила жар. Слишком восторженные? Как это что-то может быть слишком восторженным? Она вырвала свои работы из рук дельца и повернулась на каблуках. Поднимаясь по лестнице Вдовьего дома, она до сих пор чувствовала на лице тепло и сырость.

Открыв дверь, она обнаружила, что в плетёном кресле сидит какая-то девушка. Сперва Грета не могла понять, кто же это. Девушка сидела лицом к окну, с книгой в руке и с Эдвардом Четвёртым на коленях. Она была одета в голубое платье со съёмным белым воротником. Верхний позвонок пересекала одна из Гретиных золотых цепочек. От девушки – знала ли её Грета? – пахло мятой и молоком.

Моряк снизу орал на жену, и каждый раз, когда слово «шлюха» проникало сквозь половицы, шея девушки краснела, а затем бледнела. «Luder» [15], – вопил мужчина снова и снова, и горло девушки снова и снова вспыхивало.

– Лили? – наконец вымолвила Грета.

– Замечательная книга, – Лили подняла «Историю Калифорнии», которую отец Греты прислал через океан в ящике с банками засахаренных лимонов, запасом «Чистого пасаденского экстракта» и джутовым мешком эвкалиптовых цветков-колокольчиков, из отвара которых Грета делала паровые ванночки для лица.

– Не хочу тебя беспокоить, – произнесла Грета.

Лили издала сиплый звук. Эдвард Четвёртый лениво рыкнул, навострив уши. Дверь квартиры всё ещё оставалась открытой, а Грета не сняла пальто. Лили вернулась к своей книге, а Грета смотрела на бледную шею Лили, вырастающую из лепестков воротничка. Грета не могла с уверенностью сказать, каких действий ожидает от неё муж. Она сказала себе, что если это важно для Эйнара, ей следует повести себя так, как он хочет (нехарактерный для Греты порыв). Она стояла у входной двери, держа дверную ручку заведённой за спину рукой, а Лили в это время сидела в кресле на фоне залитого солнцем окна. Она не обращала внимания на Грету, надеявшуюся, что Лили встанет и возьмёт её руки в свои. Но этого не случилось, и тогда Грета поняла, что ей следует оставить Лили в одиночестве. Грета заперла дверь и направилась по тёмным ступенькам на улицу, где встретила кантонскую прачку и отослала её прочь.

Позже, когда Грета вернулась во Вдовий дом, Эйнар занимался рисованием. Он был одет в клетчатые твидовые брюки и жилетку, а рукава рубашки закатал до локтей. Его голова казалась маленькой по сравнению с огромным узлом галстука. На круглом лице розовели щёки, а небольшие пухлые губы посасывали кончик ореховой кисточки.

– Работа продвигается! – радостно воскликнул он. – Я наконец правильно подобрал краски для снега на пустоши. Взглянешь?

Эйнар рисовал такие маленькие картинки, что холсты можно было без труда удержать в ладонях. Нынешнее обстоятельное полотно было тёмным: болото в зимних сумерках, тонкая линия грязного снега – единственная граница между вязким грунтом и небом.

– Это болото в Блотене [16]? – спросила Грета. В последнее время её утомили пейзажи Эйнара. Она никогда не понимала, как он может изображать одно и то же снова и снова. Он мог закончить очередную пустошь вечером и начать наутро следующую.

На столе лежала буханка ржаного хлеба – Эйнар сходил за покупками. Это было на него не похоже. Рядом стояли бочонок креветок во льду и блюдо измельчённой говядины. И миска перламутрового маринованного лука, напомнившего Грете бусины, которые они с Карлайлом [17] нанизывали на нитку, когда были маленькими, а он слишком хромал, чтобы играть на улице.

– Здесь была Лили?

Она чувствовала необходимость об этом упомянуть, потому что знала: Эйнар предпочтёт оставить всё невысказанным.

– Час. Может, меньше. Чувствуешь её запах? Её духи?

Он полоскал в банке свои кисти. Вода была бледной, как разбавленное молоко, которое Грете приходилось покупать, когда она впервые вернулась в Данию после войны.

Грета не знала, что сказать; не знала, что хочет ей сказать муж.

– Она вернётся?

– Только если ты захочешь, – вымолвил Эйнар, отвернувшись.

Его плечи были не шире, чем у мальчика. Он был таким хрупким, что Грете иногда казалось: она могла бы дважды обернуть вокруг него руки. Она смотрела на его правое плечо, которое дрожало, пока он промывал кисти, и что-то внутри приказывало ей встать позади него, ухватить за руки и шёпотом велеть успокоиться. Она хотела последовать его желаниям. Но в то же время испытывала безудержное побуждение заключить его в объятья и рассказать, как поступить с Лили.

И вот, в мансарде, в квартире, окна которой затапливали сумерки, Грета крепко обнимает Эйнара, стиснув его бока. И наконец произносит то, что пришло ей в голову:

– Это зависит от Лили. Мне всё равно, что она захочет сделать.


***

В июне город устраивал в ратуше бал для художников. Грета неделю таскала приглашение в кармане, гадая, как поступить. На днях Эйнар заявил, что не хочет идти ни на какие балы. Но у Греты была другая мысль: она заметила в глазах Эйнара желание, которое он не был готов признать.

Однажды вечером в театре она нежно спросила:

– Не хотел бы ты пойти на бал... как Лили?

Она спросила, поскольку догадывалась: Эйнар хочет именно этого. Он никогда бы не признался в таком желании – он редко в чём признавался. Разве только если она его к этому побуждала. Тогда он изливал свои истинные чувства, а она терпеливо слушала, подперев подбородок кулаком.

Они сидели на галёрке в Королевском театре. Красный бархат на подлокотниках протёрся до залысин, а на авансцене было начертано легендарное «Не только для развлечения» [18]. Чёрные дубовые полы днём натёрли воском, и в воздухе витал сладковатый лекарственный дух, напомнивший Грете запах в их квартире, после того как Эйнар там убрался и вымыл шваброй пол.

Руки Эйнара дрожали, шея порозовела. Грета и Эйнар находились почти так же высоко, как электрическая люстра с огромными шарами из дымчатого стекла. Её свет разоблачал пушок на щеках и под ушами Эйнара – там, где у большинства мужчин имеются баки. Борода у него росла такая незаметная, что он брился лишь раз в неделю. Волосков над верхней губой было столь мало, что Грета при желании смогла бы их пересчитать. На щеках пылал нежно-персиковый румянец, которому Грета порой в глубине души завидовала.

Оркестр настраивался, готовясь к долгому погружению в «Тристана и Изольду». Пара по соседству с Эйнаром и Гретой сосредоточенно переобувалась.

– Я думал, мы скажем, что не собираемся в этом году на бал, – наконец вымолвил Эйнар.

– Нам и не придётся идти. Я тут просто подумала...

Огни потускнели, и дирижёр направился в оркестровую яму. В течение последующих пяти часов Эйнар застыл на месте, сжав колени и стиснув в кулаке программу. Грета знала: он думает о Лили – как о младшей сестре, которая долго отсутствовала, но вот-вот должна вернуться домой. Этим вечером Анна пела Бранжьену – служанку Изольды. Её голос вызывал у Греты мысли об углях в печке, и хотя по очарованию ему было далеко до сопрано, он был тёплым и правильным. А как ещё должна звучать служанка? «Некоторые из самых интересных женщин, которых я знавала, не были особо красивыми», – позже скажет Эйнару Грета, когда они окажутся в постели и она будет проваливаться в сон, перестав понимать, где находится – в Копенгагене или в Калифорнии.

На следующий день Грета вернулась от владельца другой галереи – человека, по-мышиному тихого и столь ничтожного, что его отказ даже уколол Грету. Она поцеловала Эйнара. На его щеках и волосах чувствовался дух Лили – остаточный запах мяты и молока.

– Здесь снова была Лили?

– С обеда.

– Что же она делала?

– Ходила к Фоннесбеку и кое-что себе купила.

– Одна? – спросила Грета.

Эйнар кивнул. Он закончил запланированную на сегодня работу и сидел в кресле с ореховыми ручками, раскрыв «Politiken», а Эдвард Четвёртый свернулся у его ног.

– Она просила тебе передать, что хочет пойти на бал.

Грета не знала, что и сказать. Она чувствовала себя так, словно ей объясняют правила новой игры: слушала и кивала, но про себя думала: «Надеюсь, пойму получше, когда начну играть».

– Ты хочешь, чтобы она пошла, да? – спросил Эйнар. – Ты не возражаешь, если она придёт вместо меня?

Скручивая кончики волос узлом, Грета ответила:

– Я совершенно не против.

Наступила ночь. Грета лежала в постели, положив руку на грудь Эйнару. Когда они поженились, бабушка Эйнара подарила им буковую кровать на полозьях вместо ножек. Кровать была коротковата, под стать невысоким Вегенерам. Несколько лет Грете пришлось привыкать спать по диагонали, укладывая ноги поперёк ног Эйнара. Иногда, когда она задумывалась о том, какую жизнь создала себе в Дании, Грете казалось, что она – маленькая девочка, а Эйнар, с его кукольным личиком и хорошенькими ножками, – её самая любимая игрушка. Когда он спал, его губы надувались и блестели. Волосы венком обрамляли лицо. Грета не могла счесть бессонных ночей, во время которых она любовалась его длинными ресницами, вздрагивавшими во сне.

Глубокой ночью в спальне царило безмолвие, которое нарушал лишь гудок парома, отбывающего на Борнхольм – балтийский остров, откуда была родом бабушка Греты. Время шло, а Грета всё лежала без сна, думая о Лили, о её деревенском личике с дрожащей выпяченной верхней губой и с такими карими и влажными глазами, что трудно было сказать, не наворачиваются ли на них слёзы. И о мясистом носике, который почему-то придавал ей вид взрослеющей девочки.

Лили оказалась даже застенчивее Эйнара. По меньшей мере, на первых порах. Она опускала голову, когда говорила, а иногда от волнения не могла ничего сказать. Когда ей задавали простой вопрос вроде: «Ты слышала о жутком пожаре в доках Королевской гренландской торговой компании?» – она уставлялась на Грету или Анну, а потом отворачивалась. Лили предпочитала строчить записки и раскладывать их по квартире, оставляя открытки, купленные у слепой женщины около железных ворот Тиволи [19], на гардеробе из морёного ясеня или на пюпитре Гретиного мольберта.

«Но на этом балу я никого не знаю! Ты правда считаешь, что мне нужно идти?»

«А это честно по отношению к Эйнару? Он не будет возражать?»

А однажды: «Я боюсь, что я не очень красивая. Жду дальнейших указаний».

Грета писала ответные записки, оставляя их у вазы с грушами перед тем, как покинуть квартиру: «Слишком поздно. Я уже сказала всем, что ты придёшь. Пожалуйста, не волнуйся. Все думают, что Лили – кузина Эйнара из Блотена. Кое-кто спрашивал, не нужно ли тебе сопровождение, но я сказала, что можно без него обойтись. Ты ведь не против, правда? Я не думала, что ты была бы к такому (подходящее ли это слово?) готова».

Вечерами Эйнар и Грета, бывало, ужинали с друзьями в Новой гавани, в своём любимом кафе у канала. Иногда Эйнар, слегка подпив аквавита, по-детски похвалялся успехом одной из своих выставок.

– Все картины раскупились! – заявлял он, напоминая Грете Карлайла, который бесконечно хвастался то хорошей оценкой по геометрии, то статной новой подружкой.

Но разговоры Эйнара смущали Грету, которая старалась не слушать беседы о деньгах. В конце концов, о чём тут нужно говорить? Зачем притворяться, что для них это не имеет значения? Она свирепо смотрела на Эйнара через стол, голые лососьи кости и маслянистые пятна на тарелке. Грета никогда не рассказывала Эйнару о доверенности, которую вручил ей перед отъездом в Данию отец, не говоря уже о выручке, поступавшей на счета в Фермерском банке [20] в конце каждого апельсинового сезона. Не из эгоизма, а потому что переживала, что все эти деньги превратят её в другого человека, причём такого, чьей компанией она сама не могла бы наслаждаться. В один прекрасный день она приобрела целое жилое здание – Вдовий дом. Но никогда не решалась сказать об этом Эйнару, который ежемесячно расплачивался за квартиру у служащего в Фермерском банке. Даже сама Грета понимала, что это ошибка. Но как теперь её можно было исправить?

Когда Эйнар начинал волноваться, он постукивал кулаками по столу, волосы падали ему на лицо, ворот рубашки распахивался, открывая гладкую розовую грудную клетку. В его теле не было жира, за исключением мягких грудей – маленьких, как запечённые в тесте яблоки. Грета похлопывала мужа по запястью, намекая, что пора бы заканчивать с аквавитом – этим способом пользовалась её мать, когда Грета в девичестве пила коктейль в Долинном охотничьем клубе [21]. Но Эйнар, казалось, никогда не понимал её сигналов и вместо этого подносил изящный стакан к губам, улыбаясь, словно ища одобрения.

Физически Эйнар не был обычным мужчиной. Грета осознавала последнее. Такие предположения приходили к ней, когда из-под расстёгнутой рубашки Эйнара виднелась его грудь, до неприличия напоминавшая грудь девочки в начале полового созревания. Со своей очаровательной шевелюрой и гладким, как чайная чашка, подбородком, он производил смешанное впечатление. Эйнар был столь красив, что иногда старухи из Королевского сада [22], нарушая закон, предлагали ему тюльпаны, сорванные с общественных клумб. Его губы были розовее, чем любой из карандашей для губ, что продавались на третьем этаже «Северного магазина» [23].

– Объясни всем, почему тебя не будет на балу, – сказала Грета однажды за ужином. Было тепло, и они ели на свежем воздухе, при свете фонаря. Недавно в канале столкнулись лодки, и вечер пах керосином и обломками дерева.

– На балу? – проговорил Эйнар, повернув голову.

– Грета говорит, что из Ютландии приезжает твоя кузина, – сказала Хелене Альбек, служившая секретарём в Королевской гренландской торговой компании. Плотненькая Хелене была в маленьком зелёном платье с заниженной талией. Однажды, будучи пьяной, она взяла руку Эйнара и зажала у себя между колен. Эйнар немедленно воспротивился, что порадовало Грету, наблюдавшую этот инцидент из-за планки кухонной двери.

– Моя кузина? – сконфуженно произнёс Эйнар. Его верхняя губа увлажнилась, и он замолчал, словно разучился разговаривать.

Подобное бывало не раз. Грета упоминала о Лили при какой-нибудь подруге, даже при Анне, и лицо Эйнара искажалось, будто он не имел никакого представления о том, кто такая Лили. В последующем Грета не заговаривала о его наивном недопонимании: «Какая Лили? Ах, да, Лили! Моя кузина? Да, моя кузина Лили». На следующий день вновь происходило то же самое. Казалось, их маленькая тайна на самом деле принадлежит одной Грете, словно организовавшей у Эйнара за спиной заговор. Грета собиралась обсудить всё с мужем напрямую, но отвергла этот вариант. Возможно, она опасалась, что унизит его. Или что он обидится на её вмешательство. Или, может быть, самый сильный страх Греты заключался в том, что Лили исчезнет навеки, и только накладной белый воротничок трепыхнётся, когда она промелькнёт мимо, оставив Грету во Вдовьем доме в одиночестве.


Раскрыть [+] Комментарии
__________________________________

[1] «Politiken» – датская ежедневная газета (основана 1 октября 1884 года).

[2] Круглая башня (Rundetårn) – обсерватория в составе комплекса университетских зданий в Копенгагене.

[3] Фоннесбек (Fonnesbech) – купеческая династия в Дании.

[4] В романе родиной Греты является Пасадена – город в Калифорнии, где её родители, датские эмигранты, выращивают апельсиновые плантации. С детства Грета время от времени гостит в Дании у родственников, приезжает на историческую родину учиться живописи, а выйдя замуж за Эйнара, остаётся там навсегда. На самом деле Герда Вегенер родилась в датской провинции Ютландии в семье священника и никогда не бывала в Америке.

[5] Ментона – курортный город на Лазурном берегу во Франции.

[6] Кнабструпская керамика – один из датских народных промыслов, наподобие русских гжели или палеха (http://www.knabstrup-keramik.dk/Knabstrup-Keramik.htm).

[7] Кантонцы – европейское название жителей китайской провинции Гуандун.

[8] Кристианова гавань (Christianshavn) – квартал Копенгагена со старинными домами.

[9] Внутренняя гавань (Inderhavn) – квартал Копенгагена.

[10] Новая гавань (Nyhavn) – квартал Копенгагена.

[11] Аквавит – скандинавская тминная водка.

[12] Голавль – пресноводная рыба.

[13] В переводе пропущен фрагмент, повествующий о юности Греты. Эта история не имеет ничего общего с реальностью. В книге девичья фамилия Греты – Вауд. Грета выросла в Калифорнии вместе с братом. В 17 лет приехала в Данию учиться живописи. Влюбилась в молодого преподавателя Эйнара Вегенера, но потом, вернувшись в Калифорнию, вышла замуж за сына зажиточных пасаденских фермеров Тедди Кросса. Их браку суждено было продлиться недолго – Тедди Кросс заболел туберкулёзом и умер. Грета вернулась в Данию, там встретила свою первую любовь – Эйнара, и сочеталась с ним браком. Фактически первым мужем Герды (её девичья фамилия – Готлиб) был как раз Эйнар Вегенер. Когда они поженились, оба были ещё студентами. Возможно, Эберсхоф взял за основу те из источников, в которых Герда Вегенер преуменьшала свой возраст.

[14] Истедгаде – улица «красных фонарей» в Копенгагене.

[15] Luder – в переводе с датского «проститутка».

[16] Блотен (Blåtand) – по роману, родная деревня Эйнара. На самом деле Эйнар родился в городе Вайле в семье торговца. (В английском оригинале деревня называется Bluetooth. Транслитерировать это название было нельзя – в русском языке слово bluetooth ассоциируется исключительно с беспроводными технологиями. Перевод дать тоже было невозможно: трудно представить, что herr Wegener или frøken Elbe могли бы увидеть свет в деревне Синезубовке. Поскольку Bluetooth – английский перевод прозвища средневекового скандинавского короля Харальда Синезубого, оптимальным выходом показалось наречь деревню датским вариантом этого прозвища – Blåtand. Произношение – http://ru.forvo.com/word/bl%C3%A5tand.)

[17] Карлайл – по роману, брат-близнец Греты. В раннем детстве Карлайл серьёзно повредил ногу, когда они с Гретой выпали из коляски, но впоследствии выздоровел. В реальности Герда Вегенер была единственной дочерью в семье, остальные трое детей умерли в раннем возрасте.

[18] «Не только для развлечения» («Ej blot tyl lyst») – девиз Королевского театра в Копенгагене.

[19] Тиволи (Tivoli) – парк развлечений в центре Копенгагена.

[20] Фермерский банк (Landmandsbanken) – банк в Дании.

[21] Долинный охотничий клуб (Valley Hunt Club) – престижный частный клуб в калифорнийском городе Пасадене.

[22] Королевский сад (Kongens Have) – старейший парк Копенгагена.

[23] «Северный магазин» (Magasin du Nord) – сеть универмагов в Дании.



(Перевод и примечания Trix)


16 фев 2014, 17:17
Профиль
За это сообщение автора Trix поблагодарили - 3:
estersand, Felix Sapiens, Инна И.
Показать сообщения за:  Поле сортировки  
Начать новую тему Ответить на тему  [ 1 сообщение ] 


Кто сейчас на конференции

Сейчас этот форум просматривают: нет зарегистрированных пользователей и гости: 2


Вы не можете начинать темы
Вы можете отвечать на сообщения
Вы не можете редактировать свои сообщения
Вы не можете удалять свои сообщения
Вы не можете добавлять вложения

Найти:
Перейти:  
cron


Мы в Контакте Мы в Facebook Мы в Живом Журнале Trans* Коалиция Общественная организация Инсайт


Powered by phpBB © 2000, 2002, 2005, 2007 phpBB Group.
Designed by Vjacheslav Trushkin for Free Forums/DivisionCore.
Русская поддержка phpBB